Тишина в спальне была тяжелой, натянутой, словно воздух застыл перед грозовым разрядом.
Комната была пропитана запахом дорогих духов Олеси и приторной нотой страха.
Она стояла к мужу спиной, но видела его отражение в огромном зеркале трюмо.
Ее ухоженные пальцы с безупречным маникюром с яростной нервозностью вцеплялись в волосы, прочесывая их резкими, почти агрессивными движениями.
Каждое движение щетки походило на болезненный удар плетью.
— Мне совершенно все равно, куда ты денешь эту тварь, — ее голос прозвучал негромко, но такой холодной ясностью, что у Василия пробежали мурашки по коже.
— Твоя дочь в нашем доме вместе с нашим сыном жить не будет!
Это не обсуждается.
Хочешь в детдом — значит, в детдом.
Да, я ставлю тебя перед выбором: я и наш сын Илюша или твоя Нинка от первой жены.
Решай, Вася.
И решай прямо сейчас.
Она резко обернулась к нему.
Ее красивое лицо было искажено не просто злостью, а первобытным, животным страхом.
Она не только не желала впускать ту девочку в дом — она ужасалась ее присутствия.
Страх за себя, за маленького сына, за тщательно выстроенный хрупкий мир держал Олесю в оцепенении.
Василий сжал голову руками, пальцы болезненно впились в волосы.
Мир рушился прямо у него на глазах.
Земля уходила из-под ног.
Как так?
Почему жизнь ставит его перед подобным решением?
Разве он плохой отец?
Неужели способен отправить родного ребенка в казенное место?
При живом-то отце!
И ведь дело не в нужде — жили они в достатке: просторный дом, машина, игрушки, любовь.
Было всё, кроме взаимопонимания.
И всё же в чем-то Олеся была права — девочка действительно вела себя как дикий зверек.
Необузданное, агрессивное существо, лишенное признаков той солнечной, ласковой Ниночки, что еще недавно бегала по этому дому.
Перемены начались, когда Нина пошла в первый класс.
Будто внутри щелкнул тумблер.
Драки, поломанные чужие вещи, изорванные тетради, выбитые стекла в школе…
И это было лишь верхушкой айсберга.
Вызовы к директору стали еженедельной обязанностью для ее матери.
Школьные психологи только разводили руками, а Нина словно наслаждалась их беспомощностью.
Она могла запросто пнуть, укусить или оскорбить, заставив взрослых людей краснеть от унижения.
Ее жесткость пугала.
Она без малейшего сомнения бросала камень в собаку во дворе.
Могла незаметно больно ущипнуть крошечного Илюшу, когда была уверена, что никто не смотрит.
В адрес Олеси из ее уст звучали такие грязные ругательства, какие девочка не могла услышать ни в школе, ни по телевизору.
Откуда они?
Олеся боялась впускать Нину даже на порог.
А мысль, что это создание будет жить с ними, делить воздух с ее сыном — приводила в ужас.
— Нина сейчас у подруги своей матери.
Мы обязаны в ближайшее время решить вопрос — опека или детский дом, — тихо произнес Вася, глядя в пол.
— Я… я поеду к ней.
Побуду с ней.
— Значит, уже сделал выбор? — голос Олеси дрогнул, по щекам скатились крупные, безупречные слезы.
Она плакала так же красиво, как актриса в мелодраматическом фильме.
— Она для тебя важнее?
Важнее сына?
Важнее меня?
Господи… Да пусть Нинка хоть в приюте живет!
Может, там из нее выбьют всю дурь!
Может, там хоть научат нормальной жизни!
— Ничего я еще не решил! — взорвался он, вскочив с места.
— Думать буду!
Все, я поехал.
С дрожью в руках он поспешно набросал вещи в спортивную сумку и выскочил из дома.
Дорога в соседний городок пролетела, словно один мучительный миг.
Он не знал, что делать.
Сердце разрывалось.
И все же внутри теплилась крошечная надежда: а вдруг?
Вдруг Нина сама поможет ему?
Ведь раньше она была другой.
Самой доброй, отзывчивой девочкой на свете.
Развод с первой женой прошел удивительно спокойно.
Без громких скандалов, без битья посуды и дележа имущества.
Расстались мирно, по-взрослому, сохранив уважение.
Они часто виделись, Вася почти каждую неделю забирал дочь.
Нина познакомилась с Олесей, и сначала все выглядело вполне благополучно.
Она даже с радостью приняла новость о будущем братике.
А потом… Потом Нина будто лишилась рассудка.
Она превратилась в дикого зверёнка.
Олеся, беременная, а затем уже молодая мать, которая трепетала за здоровье своего малыша, умоляла: «Хватит! Не привози её сюда!».
Вася виделся с дочерью тайком, только на нейтральных местах, и то всё реже.
А затем случилась беда — её мама погибла в автомобильной катастрофе.
И теперь девочка осталась совсем одна.
Никому не нужная.
Звонок застал Олесю врасплох.
На экране замигало имя «Вася».
Она уже приготовилась к очередным упрёкам, но голос мужа звучал странно — сдержанно, но в то же время решительно.
— Олесь, послушай. Я сейчас включу громкую связь. Нина хочет сказать тебе пару слов.
Он не стал дожидаться ответа.
В трубке послышались посторонние шумы, а потом робкий, дрожащий, такой знакомый и всё же чужой голосок.
— Здравствуйте, тётя Олеся… — девочка запнулась, сглотнула слёзы. — Простите меня, пожалуйста. За всё. За то, что обижала вас… и Илюшу. Я больше так не буду. Честное слово. Только не отправляйте меня в детдом. Я буду очень-очень хорошей. Обещаю… Пожалуйста…
Нина разрыдалась, и её всхлипы постепенно стихли вдали.
Вася отключил громкую связь, и его голос снова стал твёрдым, почти приказным.
— Я везу её обратно. Нет, окончательного решения ещё нет. Просто мы приедем на несколько дней. Она действительно изменилась. Наверное, смерть матери повлияла… И у меня есть одна мысль. Не по телефону… В общем, мы уже выехали. Ты посмотришь на неё и решишь!
В первые дни Нина держалась смиренно.
Ни скандалов, ни выкриков, ни колючих взглядов.
Она помогала по хозяйству, играла тихонько с братом, читала книжки.
Но Олеся не могла расслабиться.
Каждый нерв в её теле был напряжён, пока девочка находилась рядом.
Она ждала подвоха.
Ждала развязки.
— Не верю, Вась… — шептала она мужу ночью, ворочаясь. — Не верю я. Притворяется! Изображает паиньку, чтобы её оставили. А потом, когда ослабим бдительность, всё начнётся заново. Зверь остаётся зверем. Он не меняется.
— Подожди, ты ещё не знаешь, что я придумал! — Вася сел на кровати, глаза его сверкали. — Мы ведь совсем упустили одну вещь! Квартира! Та самая четырёхкомнатная в центре, где они с матерью жили! Теперь она полностью принадлежит Нине! Понимаешь? Слушай: оформляем опеку, получаем право управлять её имуществом, сдаём квартиру в аренду. Доход будет огромный! А потом, когда Нинка вырастет, продадим. Купим жильё и ей, и Илюше. Обеспечим обоих детей! Ну как идея?
Олеся замерла.
Она действительно об этом не подумала.
А ведь муж нашёл настоящий клад.
И девочка вроде бы вела себя прилично.
А вдруг? Вдруг все её выходки были лишь временным безумием, которое исчезло под тяжестью настоящего горя?
— А если потом, когда вырастет, откажется? — осторожно спросила Олеся. — Допустим, мы будем сдавать квартиру, деньги в общий котёл. А в восемнадцать лет она заявит свои права? И что тогда? Мы останемся у разбитого корыта?
— Не останемся! — уверенно возразил Вася. — Она привыкнет к нам, к дому, к брату. Мы же будем с ней по-человечески. И она ответит тем же. Олеся, это же выгода! Не упусти её! Соглашайся!
Женщина долго не колебалась.
Расчёт победил страх.
Она приняла Нину.
Девочка осталась у них жить.
Олеся всё ещё присматривалась, ждала обмана, но с каждым днём тревога стихала.
Нина стала примерной: вежливая, ласковая, всегда готовая помочь.
Будто зверёнок исчез.
Навсегда.
Их покой снова рухнул, когда Нине исполнилось тринадцать.
Будто по сигналу, зверёныш проснулся.
Теперь он стал старше, сильнее и хитрее.
Девчонка сбегала из дома по ночам, крала деньги из кошельков, связывалась с подозрительными компаниями.
Вася пытался уговаривать её, говорил мягко, просил.
Но Нина лишь закрывалась, смотрела с презрением и молчала.
Олеся снова запела старую песню:
— Я ведь предупреждала! Говорила! Недолго длился покой! Что теперь? Она опасна, Вась! Она ночью может… Господи, даже думать страшно!
— Перестань нагнетать! — впервые за долгое время повысил голос Вася. — Подростковый возраст! Гормоны! Пройдёт!
В этот момент дверь распахнулась.
На пороге стояла Нина.
Она всё слышала.
На её лице играла ехидная, злая улыбка.
Она выглядела как довольная кошка, поймавшая мышь.
— Перерасту или нет — уже неважно, — холодно и насмешливо произнесла она. — Значит, вы взяли меня из-за квартиры? — Она уставилась на Олесю пронзительным взглядом. — Надеялись потом прибрать её к рукам? Продать, деньги себе оставить? А вот и нет. Как только мне исполнится восемнадцать, я сама её продам. Куплю себе маленькую студию, а остальное потрачу на путешествия. Или просто прогуляю всё до копейки. Имею право. Квартира моя. Так что ничего вы не получите. Ничегошеньки.
Она посмотрела на Олесю и на отца с ненавистью, в которой кипели все обиды.
Потом резко развернулась и хлопнула дверью.
Олеся зарыдала.
Но это были слёзы не страха, а крушения всех её планов.
Пять лет она терпела эту девочку, и вот теперь её расчёты оказались прахом.
Зверёныш проснулся и был готов больно укусить.
— Не реви, — процедил Вася, лицо его стало каменным. — Решим эту проблему.
Он тяжело поднялся.
В глазах его горела не только злость, но и какое-то холодное решение.
Нина вернулась под утро, пропахшая дымом и ночной прохладой.
В прихожей было темно.
Она включила свет и взвизгнула — в углу сидел отец, неподвижный, с чашкой остывшего чая в руках.
— Напугал до смерти! — выдохнула она, узнав его. — Почему не спишь? Меня стерегёшь?
— Дочка, то, что ты сказала сегодня… — начал он медленно, устало. — Ты правда так думаешь?.. Может, присядешь, чаю попьём? Спокойно поговорим?
Нина фыркнула, но чашка, которую он протянул, оказалась кстати.
Она схватила её и в несколько жадных глотков осушила.
— Спасибо. Вкусный. Ладно, я спать, — бросила она и пошла в комнату.
Вася не пошевелился.
Он сидел неподвижно ещё двадцать минут.
Потом поднялся и тихо пошёл за ней.
Он знал: снотворное в чае уже подействовало.
Нина не скоро проснётся.
У него есть время.
Время всё исправить.
Она очнулась от того, что машину трясло на ухабистой дороге.
В глазах мутилось, во рту горчил вкус.
— Папа?.. — прошептала она, с трудом различая силуэт. — Что происходит?.. Куда мы едем?
— К одной женщине поедем, — спокойно ответил он. — Хорошая знакомая. Мне нужно с ней поговорить. А тебя взял, чтобы Олесе нервы не мотала. Спи дальше.
Вскоре «Нива» остановилась у старого деревянного домика, когда-то выкрашенного в зелёный цвет.
Белоснежные резные карнизы, словно причудливое кружево, украшали крышу дома.
Из печной трубы поднимался тонкий дымок, источавший аромат дров и свежего хлеба.
На окнах висели старомодные занавески, расшитые вручную.
Пока отец помогал ошеломленной дочери выбраться из машины, калитка заскрипела, и на крыльцо вышла хозяйка.
Румяная старушка с живыми, слишком проницательными для её возраста глазами.
Она молча распахнула калитку и пригласила гостей жестом войти в дом.
В её взгляде не было ни изумления, ни сомнений — лишь тихое, всепонимающее ожидание.
— Бабушка Матрёна… — начал Вася, снимая с головы шапку.
— Помню я тебя, Василий, — голос старушки был низковатым, с хрипотцой, но твёрдым.
— Помню и то, зачем ты ко мне приходил пять лет назад.
А ты помнишь, о чём я тогда тебя предупреждала?
Вася виновато взглянул на полусонную дочь и кивнул.
ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД
Вася мчался к дочери, сердце рвалось на куски.
Да, она словно дикая, но ведь это его кровь, его плоть.
Как можно её бросить?
Но Олеся — женщина суровая, холодного расчёта.
Она ребёнка не примет.
Как же хотелось, чтобы Нина снова стала той солнечной и ласковой девочкой!
Тогда всё бы уладилось само собой.
Олесю можно было бы склонить, предложив ей в качестве наживки просторную квартиру.
Ему-то жильё было неважно, а вот жена могла соблазниться.
Но как превратить дикарку в обычного ребёнка?
На заправке Вася невольно стал свидетелем чужого разговора.
— Говорю тебе, эта бабка отшепчет всё, что угодно! — убеждённо говорил один мужик.
— У меня сын совсем свихнулся, в психушку собирались сдавать.
А она его заговорила, травой какой-то напоила — и всё!
Словно подменили парня: спокойный, добрый стал.
— Простите, — вмешался Вася, не выдержав. — О какой бабке вы говорите? Где её найти?
Он выяснил всё до мелочей и в тот же день, забыв обо всём, отправился по указанному адресу.
Нашёл зелёный домик и рассказал Матрене всё, как на духу.
— Не могу без дочери, — умолял он. — Мне нужно видеть её, следить, проверять.
Иначе всё зря — снова в зверя обратится.
Причину надо искать, а не только последствия убирать!
— Не могу я её сейчас привезти, — капризничал Вася. — Нет времени, да и момент неподходящий.
Хотя бы симптомы уберите, а дальше разберёмся.
— Ну смотри, хозяин, — тяжело вздохнула бабка. — Я предупреждаю: если на неё что-то стороннее воздействует, без неё самой я не увижу.
Смогу лишь прикрыть заговором.
А оно позже вырвется с новой силой!
Тогда у тебя уже не зверёк будет, а хищник настоящий, голодный.
Сам себе беду накликаешь.
НАСТОЯЩЕЕ
Вася наблюдал, как Нина в доме бабки Матрёны вела себя отвратительно.
Она чавкала, развалившись на стуле, и дерзко смотрела на старушку.
— Я ничего делать не стану! — заявила она, скрестив руки. — В вашу деревенскую чушь я не верю!
— Не верь, — спокойно ответила бабка, прищурившись. — Но делать придётся.
В последний раз повторяю: иди к тому мешку с крупой.
Зачерпни чашку, садись за стол и начинай перебирать.
Старуха замолчала, но её губы беззвучно шевелились, будто она бормотала древние слова.
И произошло странное: Нина, словно кукла на ниточке, резко вскочила.
С пустым лицом набрала чашку крупы и села за стол.
— Чёрные, гнилые зёрнышки клади мне в платочек, — властно велела бабка. — А чистые — в кастрюлю. Из них сама кашу сваришь. На особой колодезной воде.
Прошёл час.
В избе пахло дымом и свежей кашей.
Смирная Нина ела, не поднимая глаз.
А бабушка шептала ей что-то ласковое на ухо.
Когда миска опустела, девочка внезапно разрыдалась.
Слёзы лились тяжёлые, очищающие, будто из глубины измученной души.
Вася кинулся к дочери.
— Пусть плачет, — остановила его старуха. — Слёзы смывают грех.
А мы пока выйдем, поговорим.
На улице Матрёна развернула узелок — в нём оказалась горсть чёрной, трухлявой крупы.
— Вот они, порченные зерна, — прошептала она. — С целой чашки добра почти не осталось.
Навели на девочку порчу. Не сама она такой стала.
Я тогда лишь прикрыла, но зло вернулось.
Сейчас же она сама вытянула из себя всё тёмное.
А светлое сохранила.
Ты думаешь, почему она плачет?
От боли и стыда.
Скоро выйдет и прощения попросит.
— Кто сделал это? — с ужасом спросил Василий. — Кто превратил мою дочь в зверёныша?
— Жена твоя, Олеся, — ответила бабка. — Испугалась, что ты полюбишь девочку больше, чем их общего сына.
А ведь Нина была чудесным ребёнком: добрая, светлая, словно изнутри сияла.
Вот этот свет Олеся и захотела заглушить.
— Не может быть! — ахнул Вася. — Они же ладили!
— Всё рассказал зверёныш, пока Нина кашу ела, — перебила старуха. — Признался легко, он же домашний.
Олеся виновата.
Но что делать дальше — сам решай.
Нина свободна.
Может, сама подскажет тебе.
И тут дверь открылась.
На пороге появилась Нина.
Её лицо было чистым, а глаза — светлыми.
Впервые за много лет Вася увидел в ней не монстра, а своего ребёнка.
— Папочка… — прошептала она сквозь слёзы. — Прости меня! Я сама не понимала, что со мной творилось…
Олеся не отрицала и не оправдывалась.
Выслушав мужа, заплакала, покаялась и начала собирать вещи.
Сына Илью забрала с собой.
Но Василий не мстил и не запрещал встречаться — сын часто гостил у него, и отношения сохранились.
Удивительнее всего было другое.
Нина, когда-то преданная Олесей, начала навещать её.
Не с упрёком, а с жалостью.
Помогала брату, приносила урожай, гуляла с ним.
И просто сидела рядом с матерью, своим присутствием утешая её.
Она оказалась сильнее порчи, сильнее злобы и предательства.
Её душа очистилась и засияла, озаряя даже тех, кто пытался её погасить.
