Агафью так и не увенчала судьба — не нужна она была никому: странная, недоделанная.
Лицо — миловидное, узнавали за симпатичное.
Но рост — просто смешной, чуть выше метра.
Фигура — худющая, сухая, словно веточка ивы. Какая уж из неё была хозяйка?
Парни бросали на неё взгляды, но жениться боялись: мол, нечаянно придавишь ночью, потом к старосте торчать.
Годы же пролетели, словно лесные тропки в тумане: деревья выросли, люди — нет; им уже огород готовят, а ей — никому не нужной — место на кладбище.
Так и прожила одна — сморщилась, но не согнулась. Ходила прямо и легко, будто лесной ветер носил.
И казалась со спины девчонкой, но стоит обернуться — лицо сухое, как вытёсанная сырость мезомы.
А взгляд — добрый, светлый, с наивностью детской. Всегда улыбалась, здорова, хоть и стояла одна у забора.
Ещё до тридцати прозвали «Бобыль-девка». Причём не из злобы — просто так привыкли.
Сначала — за спиной. Потом и в лицо. Отчего она — ни замуж, ни девка — вот и осталась Бобылихой.
Жила на краю деревни — избушка ветхая, а рядом — кладбище подкатилось почти к ее забору.
Мимо проходили нечасто — огород, лес.
А она — на покосившейся лавке, всем улыбается.
— Не страшно одной жить, бабушка?
— Нет, деточки, мёртвые зла не сделают. А живые… вот живые ещё страшнее.
Изба — старая, покосившаяся. Крышу ветром сдвинули, ставня откинулась.
Хозяйки нет — мужские руки бы пригодились. Но не было у неё никого.
Когда старость подошла, Бобылиха стала заходить к соседям — слушать, улыбаться, греться у их огня.
На вечерках стояла у порога, молчала, смеялась, радовалась, что её терпят.
И молодёжь даже не прогоняла.
Потом приметили: днём её нет. Нет огня в печи, из трубы — дыма не идёт.
Двор зарос, тропинка исчезла — только луг.
Соседи зашептались, но вскоре сами забыли — дел по горло каждому.
А в деревне жил Ефимка — удалой парень. Красив, шустёр, заводил.
Где шум? — значит, там он, где танец — ноги летят, где смех — там и он.
Девки пищат, мужики одобряют — ведь хороший он, хоть и шальной.
Ефимка пылал энергией — под окнами пел, с ведрами шутил, а на ярмарке мог и в драку влезть.
Но добрый: помогал, щи с потолка решал, соседей веселил. И женского внимания хватало — он же настоящий!
И вот однажды, на вечёрке, дед Никифор начал пугать мёртвыми историями:
— Ночью покойники по хатам ходят, окна стучат, трубы воют…
Девки зубами скрипят, парни крестятся. А Ефимка — расслабился, хохочет:
— Поболтали! Покойники? Я и сейчас на кладбище пойду — не трусь!
Никифор усмехнулся:
— Хочешь доказать? Иди до старой мельницы за погостом.
Говорят, там чёрный пёс с горящими глазами — увидишь — три дня не живёшь!
Ефимка — не дрогнул:
— Да хоть десять таких псов — я всех свяжу! И Бобыль-девку с собой заберу! Ждите меня!
Он обернулся к Агафье, она — стоит, улыбается, глаза горят.
— Пойдём, бабуль?
Она кивнула. И пошли — он — гордо, плечи расправил, она — лёгким шагом, тихо.
Ночь, луна, сверчки. Идут, а он поглядывает: не мелькнет ли где монстр.
— Ну, бабуль, я — не герой. Но хоть тебя провожу…
Она — улыбается. И вот мельница видна: старая, полуразрушенная, скрипит.
— Заходи, родной, — шепчет Бобылиха тихо из тёмного крыльца.
Ефимика как ошпарило — ноги подкосились.
— Я хоть и не из трусов, но…
Но её лицо — тихое и спокойное.
— Там… — донёсся шёпот:
— Зажги ту лучину.
Он дрожащей рукой поднял лучину, зажёг. Дом — тьма, запах пороха и чего-то гнилого. А на печи — Бобылиха.
Тело худое, сухое, руки сложены. И в тени — никого больше.
Он понял: это не шутка. Первый раз в жизни подумал: не свищи, уши не на макушке, сердце…
Но Ефим — душа добрая.
«Божья душа. Я не трус. Значит, должен помочь.»
Он снял покрывало, завернул её, вынес. Дом — скрипит. И лунный свет — её лицо.
— Сейчас, бабуль, я тебе дом настоящий построю.
Собрал доски, пильнул, топором работал. До утра сделал гроб — не шедевр, но от души.
Соседи, проснувшись, вышли.
— Что ты?..
— Я Бобыль-девку хоронил. Кто поможет — берёт лопату.
И — собрали могилу. Хоронили с крестным знамением, кто «Со святыми упокой» читал.
Когда земля легла — Ефим сказал громко:
— Бабуль, теперь спи спокойно. А я — на пенёк за свечкой в церковь.
И пошёл впервые поставить свечу.
С тех пор перестал он гулять, дерзить, щебетать.
Где драка — он остановит:
— Хватит, грех это.
Девки отступиться боятся — он другой стал.
Деревня шепчет:
— Бабы говорят: бабуль Агафья с того света наставила и направила.
Ефимка крестится всё чаще.
Через год, на поминки, он поднялся к людям:
— Братья и сёстры…
Я в монастырь ухожу — душу спасать.
И — уходит. Без гармошки, без веселья, в простой рубахе, с узелком.
А в ночь ухода у мельницы кто-то видел тени:
Высокий — в рясе с посохом… и маленькую — Агафью, которая кивает ему вслед:
— Слава Богу… Слава…
