Был пятничный день, время обеда.
Поев пшённого кулеша и запив его молоком, она вытерла рот передником и, глядя в окно кухни куда-то вдалёк, произнесла ровным, обыденным тоном:
— Валька! После завтра собираюсь умирать, в воскресенье, аккурат перед службой.
Её дочь Валентина, переставляя кастрюли на плите, на миг застыла, потом резко обернулась к матери и села на табурет, сжимая в руках тряпку:
— Мам, что это за мысли у тебя?
— А всё, доченька, срок мой закончился, хватит уж, пожила.
Поможешь мне искупаться, достанешь новое платье из смертного узелка.
А потом вместе обсудим, кто хоронить будет, кто могилу копать станет — время пока есть.
— Так, выходит, надо всем известить, чтобы успели приехать проститься?
— Обязательно! Сообщи, пусть знают.
— Значит, хочешь всё на прощание рассказать? Это правильно, пусть услышат.
Старушка кивнула, и, опираясь на руку дочери, зашагала мелкими шажками к своей кровати.
Была она небольшого роста, худенькая, личико её — словно печёное яблочко, всё в морщинках, а глаза живые, сверкающие.
Волосы редкие, седые, аккуратно зачёсаны и собраны в пучок на затылке, подхваченные гребешком и прикрытые белым ситцевым платочком.
Хотя хозяйством она уже давно не занималась, по привычке надевала передник и складывала на него свои натруженные руки — с широкими ладонями и короткими толстыми пальцами, словно вылепленными из теста.
Шёл её восемьдесят девятый год.
И вот ведь, собралась умирать.
— Мам, я схожу на почту, телеграммы отправлю, ты не возражаешь?
— Ничего, ничего, иди с Богом.
Когда осталась одна, баба Маня погрузилась в раздумья.
Мысли унесли её в далёкую юность.
Вот она сидит со Степаном у реки, жуёт травинку, а он смотрит на неё ласково и улыбается.
Вспомнила и свою свадьбу.
Невестой — маленькая, аккуратная, в светлом креп-сатиновом платьице — она вышла в круг и пустилась в пляс под гармонь.
Свекровь тогда, увидев сноху, недовольно молвила:
— Да что за польза в хозяйстве от такой крошки, да и родит ли вообще?
Ошиблась она.
Маша оказалась работящей и выносливой.
И на поле, и в огороде трудилась наряду с другими — не угнаться за ней.
Много трудодней набирала, была ударницей, передовиком.
Когда начали ставить дом, Машенька первой помощницей стала Степану — и подать, и поддержать, и поднести.
С мужем они жили дружно, душа в душу, как говорили в селе.
Через год, в новой хате, у них родилась дочь Валюшка.
Когда девочке исполнилось четыре года, они подумывали о втором ребёнке, но тут грянула война.
Степана забрали в первые же дни.
Вспоминая его проводы на фронт, баба Маня тяжело вздохнула и вытерла слёзы передником:
— Соколик мой милый, сколько же я по тебе тосковала, сколько горьких слёз пролила!
Царство тебе небесное, вечный покой!
Скоро свидимся, потерпи немного!
Её мысли прервал приход дочери.
Вернулась Валентина не одна, а с сельским фельдшером, который лечил всё село.
— Ну что, баба Маня, недомогаете?
— Да нет, пока не жалуюсь.
Он выслушал её, измерил давление, даже градусник поставил — всё в порядке.
Перед уходом отвёл Валентину в сторону и тихо сказал:
— Похоже, жизненные силы на исходе.
Наука этого не подтверждает, но бывает так: старики чувствуют свой конец.
Держись и готовься постепенно.
А что поделаешь — возраст.
В субботу Валентина помыла мать в баньке, надела на неё всё чистое.
Старушка легла на свежеприбранную постель и, уставившись в потолок, словно примерялась к предстоящему пути.
После обеда начали приезжать дети.
Иван — грузный, располневший, с лысиной, шумно вошёл в дом и внёс сумку с гостинцами.
Василий и Михаил, два смуглых, чёрноволосых близнеца с орлиными носами, приехали вместе на машине из города и с тревогой заглядывали сестре в глаза — мол, как мать?
Тоня, сильно располневшая, с добродушным лицом, характерным для полных людей, приехала рейсовым автобусом из соседнего района, где жила с семьёй.
А последней, ближе к вечеру, приехала Надежда — стройная, рыжеволосая, директор школы из областного центра.
Она добиралась электричкой, а от станции взяла такси.
С печальными лицами, всхлипывая в носовые платки и вытирая слёзы, они заходили в дом, сразу направляясь к матери, которая выглядела крошечной и беззащитной на большой кровати.
Они склонялись к ней, целовали, держали за руку и, с затаённой надеждой вглядываясь в глаза, спрашивали:
— Мамочка, ну что ты, ещё поживёшь, ты у нас крепкая.
— Крепкой была, да силы все ушли, — отвечала баба Маня, поджимая губы и тяжело вздыхая.
— Отдыхайте пока, завтра поговорим, не тревожьтесь, до службы не умру, — старалась она всех успокоить.
Дети, всё же сомневаясь, отходили от матери и вполголоса обсуждали между собой насущные дела.
Они ведь сами уже были далеко не молодые, тоже часто болели и радовались, что рядом с матерью постоянно находилась Валентина, благодаря чему можно было быть спокойными за неё.
Как только приехали к матери, по старой привычке сразу начали помогать по хозяйству.
Всё здесь было им знакомо и дорого сердцу, ведь это был их отчий дом.
Михаил с Василием кололи дрова и складывали их под навес, Иван носил из колонки воду в большую бочку, Антонина отправилась кормить скотину, а Валентина вместе с Надеждой занялись приготовлением ужина.
Позже, собравшись на кухне за просторным столом, дети бабы Мани тихо разговаривали между собой, а она, уставившись в белый потолок, словно на экран, начала видеть перед глазами свою прожитую жизнь.
Во время войны пришлось особенно тяжко — холод, нужда и голод.
Весной ходила в поле, выковыривала мелкие, подмёрзшие с осени чёрные картофелины, тёрла их и жарила лепёшки.
К счастью, нашла в бане на окошке маленькую бутылочку с льняным маслом.
Ещё до войны после парной мазала им потрескавшиеся пятки.
Повезло же, стала по капельке добавлять масло на сковороду.
А тот небольшой запас картошки, что хранился в погребе, берегла и не трогала.
Когда пришли тёплые майские дни, посадила практически одни только глазки — большего позволить себе не могла, предчувствуя, что война затянется, и горя впереди будет ещё немало.
Собирала черемшу, щавель, крапиву, лебеду — всё шло в пищу.
Детям перешивала вещи из своих собственных, а когда спустя год после начала войны пришла похоронка на Степана, стала использовать и его одежду.
— А что поделаешь, такова уж судьба! — прервав свои воспоминания, с тяжёлым вздохом произнесла баба Маня.
Ближе к осени начинала выкапывать картошку, варила её и, наполнив горшки, утепляла их старыми платками.
Прихватив с собой немного малосольных огурчиков и зелёного лучка, она шла за пять вёрст на узловую станцию, чтобы у эшелонов выменять еду на другие продукты или вещи.
Путешествующие, соскучившиеся по домашней еде, охотно шли на обмен.
Когда попадался военный состав, удавалось достать тушёнку, кусочек сала, а иной раз и сахар — детям радость!
Они, худые и бледные, встречали мать с надеждой в глазах.
Однажды, уже к концу войны, Маша решила приобрести козу.
Перерыла сундуки, достала оттуда неприкосновенные сокровища — мужнин новый бостоновый костюм и своё нарядное крепдешиновое платье.
Прослезившись над ними, добавила ещё серебряные серьги с бирюзой и картину с белыми лебедями на озере.
Все эти дорогие сердцу вещи она отдала за молодую и упрямую козочку.
И вот у её детишек появилось молоко — какое это было счастье!
Через месяц ребятишки заметно повеселели, на их щёчках появился румянец.
Да, намучилась она одна с детьми.
То в школе возникнут неприятности, то болезни навалятся.
Васятка подхватил ветрянку и заразил всех остальных.
И смешно, и грустно: весь дом, как террариум, полный ребятишек, обмазанных зелёнкой, словно пятнистые лягушата.
То кто-то ногу сломает, то в драке голову расшибёт — за каждого душа болела.
Помнилось, как только кончилась война и фронтовики вернулись, её мальчишки начали ругаться крепким словцом да тайком курить махорку за сараями.
Пришлось проявить твёрдость.
Подманила хитростью Ваню, Васю и Мишу в баню, будто бы помочь нужно, заперла изнутри и накормила самосадом, жгучим табаком.
Орали, плевались, но с той поры ни разу не замечала, чтобы они курили.
А что оставалось делать, раз мужа рядом не было?
Боялась за детей безмерно!
То Ванечка в лесу потерялся, искали всем селом целый день, то Тося чуть не утонула в речном омуте, а Мишу с аппендицитом едва успели довезти до больницы — выходили, выжили.
И снова, тяжело вздохнув, подумала:
— Такая судьбина!
Годы шли, ребята взрослели.
К Маше сватались достойные мужчины, но как сказать детям?
Начала было разговор, а они все в один голос:
— Зачем нам чужой мужчина в доме? Мы слушаемся, помогаем во всём, нам и так хорошо, дружно живём.
Как им объяснить, что тоскует по мужской ласке, что хочется побыть слабой, зависимой, хоть часть тяжестей переложить на чьи-то сильные плечи?
Что мечтала иметь рядом опору, спрятаться за спину мужчины, когда невмоготу?
Но тут же приходила другая мысль:
— А вдруг начнёт обижать детей? Да пропади он пропадом! — и с этим внутренне соглашалась.
А когда дети вошли в юношескую пору — только держись!
Бессонные ночи у окна, тревожное ожидание после свиданий, горькие слёзы разочарования от их возлюбленных.
— Не плач, доченька, не отдам далеко, хоть за курицу, да в родную сторону, — приобняв Надюшку, мучившуюся от неразделённого чувства, пыталась утешить мать пословицей. — Не горюй, доча, всё пройдёт, как мука перемелется.
Потом её сыновья один за другим отправились в армию.
Провожала их, вспоминая военные годы, плакала.
Но, слава Богу, все возвратились живыми, крепкими.
Женились, замуж вышли, разлетелись по свету её дети.
Лишь Валентина так и не устроила свою личную судьбу, осталась при матери.
— Такова жизнь!
Разумеется, были в семье и радости.
Воспитала детей достойными людьми, трудолюбивыми, умелыми.
Разве это не счастье?
Она гордилась ими.
Прикрыв веки, баба Маня лежала спокойно, мысли её укачали, перестали тревожить и пугать воспоминаниями далёкого прошлого, и она уснула под негромкие разговоры детей на кухне.
На следующее утро, после завтрака, все собрались вокруг матери.
Подложили под спину пару подушек, чтобы ей было удобнее.
Обвела детей внимательным взглядом, словно решаясь на что-то, и заговорила:
— Простите меня ради Бога, ребятушки, если что было не так.
Говорю, чтобы не осталось ни злобы, ни обиды.
Живите дружно, помогайте друг другу.
Мне уж недолго осталось.
Все дружно загомонили, замахали руками, возмущаясь её словами.
Но мать строго остановила их:
Хотите вы или нет, а как Господь решит, так и будет.
Повисла тишина.
Переводя взгляд с одного на другого, баба Маня тихо начала рассказ:
— В начале войны, зимой, мы с Валюшкой сидели на печи в избе, и она сказала:
— Мамка, кто-то стучит в дверь и кричит.
Пошла глянуть.
Господи!
На завалинке лежит младенец и вопит, а рядом никого.
Смотрела я, смотрела: на улице мороз, ветер, жалко стало, занесла его в дом.
Холодный, голодный ребёнок.
Сделала жванчик с хлеба в тряпицу, дала тёплой водички — уснул.
Мать так и не объявилась.
Назвали мы мальчика Ваняткой.
Смышлёный оказался.
А потом, году в сорок втором, зимой лютой, на узловой станции вижу — сидит девчушка лет пяти, почти как моя Валька.
Сидит, а матери нет.
Ждала с ней часа два, но так никто и не пришёл.
Поспрашивала — никто не знает.
Щёки у девочки отморозились, побелели.
Спрашиваю, как зовут, а она вся в слезах, молчит.
Позже узнала: Тоня.
Хорошая, добрая девчонка.
А уж в сорок третьем привезли на грузовике в деревню ребятишек.
Сказывали, что немцы разбомбили колонну, везли их в тыл.
— Кто возьмёт? — кричит председатель. — Около двадцати осталось, в других сёлах разобрали. Пожалейте малышей!
А кто их возьмёт, своих-то накормить нечем.
Гляжу — сидят двое одинаковых, как воробушки, близнецы лет двух-трёх.
Глазёнки огромные, плачут, прижались друг к другу.
Говорю председателю:
— Записывай, Васятка и Миша будут моими, справимся.
Вот так и вышло.
Дружные они были, всегда вместе.
Немного помолчав, передохнув, баба Маня продолжила:
— А Наденьку я у пьяной матери забрала.
Та с горя запила, ведь муж погиб.
Таскалась по кабакам, и девочку за собой волокла.
А как я Надю взяла, так та женщина и сгинула.
Сказывали, спилась да умерла.
Маленькая девчушка натерпелась горя, не сразу отогрелась душой, но время лечит.
В комнате воцарилась тишина.
Дети сидели, переглядываясь, ещё не понимая до конца услышанное.
— Всё, идите, я устала, немного посплю, — закончила разговор баба Маня.
— Мамочка, да как же так? Мы ведь не знали! — загалдели все разом.
— Идите, идите теперь, — настаивала мать.
Казалось, ей было неловко слушать благодарности и вопросы детей.
Все вышли на кухню, обсуждали услышанное, делились впечатлениями, вспоминали забытое, ускользавшие детали.
Им не было чуждо это прошлое, напротив, в доме было тепло и уютно, детство виделось счастливым.
А если и возникали вопросы, мать всегда твёрдо пресекала их словами:
— Все мои, родные, как один. Не морочьте мне голову, займитесь делом.
Валентина неслышно вошла в комнату матери, чтобы поправить одеяло.
Та лежала с широко открытыми глазами, глядя в потолок, а на лице застыла тихая, счастливая улыбка.
Отошла в мир иной.
